школа Оптима
школа Оптима
школа Оптима
школа Оптима
школа Оптима
школа Оптима

KIA

Неопалимые

Горит огнем, но не сгорает… (Исх. 3:2)
За два дня, 1-2 марта 1943 года, фашистские каратели расстреляли и сожгли почти 7000 жителей Корюковки. Это стало самой массовой расправой над мирным населением во время Второй мировой войны.

Ну что ж так поздно?!

– Где же вы были семьдесят лет? – риторически восклицает Дина Степановна Корниевская. Бывшая замдиректора по качеству Корюковской фабрики технических бумаг исследованиям событий 70-летней давности посвящает все свободное время: «Как пошла на пенсию, так и засела».
– Я живу в ящиках и в архивах. Понимаете?

Много лет Дина Степановна выясняла и продолжает выяснять: «Где убивали, как убивали, списки составляла, занималась изданием книг, сотрудничала с архивами и прессой… Потому что болит!»
Самой страшной точкой, эпицентром карательной акции стал расположенный в центре городка ресторан: именно туда, под предлогом проверки документов, немцы согнали несколько сот человек – и расстреляли всех. Как это можно описать?! Потоки крови, штабеля тел…

Переносить останки погибших оттуда не будут: на месте ресторана сейчас стоит памятник жертвам фашизма. А всех, кто чудом сумел спастись из этого ужаса, Дина Степановна Корниевская разыскала. Всех, кроме одного.

– Там был мальчик, Деревянко Миша – лет двенадцати. Братика его убили, а он выжил. Знаю, что потом стал военным – и только. Хоть в «Жди меня» пиши!

Дрожащая рука водит по фотографии: у памятника стоит группа людей.

– Этот – спрятался в подпол, у этого ранили маму, она на него упала, и сын остался жив. Вот эта девочка спряталась под кроватью – а там лежала картошка. Картофелины выкатились, немец увидел, стал стрелять – трижды ранил ее…

За два мартовских дня в оцепленной Корюковке погибло почти 7000 человек. Точную цифру сказать нельзя – как нельзя и назвать поименно. Городок выгорел дотла.

Увы – до последнего времени о случившейся трагедии говорили, писали, снимали мало. Между тем произошедшее потрясает. Количеством погибших, обстоятельствами, подробностями. «Был городок – нет городка, были люди – не стало их… Вот и все», – сглатывая комок в горле, отмахивается от диктофона один из местных жителей.

Но каждый из тех, с кем приходится общаться на эту тему, поименно помнит погибших: соседей, одноклассников, знакомых. Каждый обязательно под разговором подводит черту: «Не молчите, но ничего и не придумывайте! Нам важно, чтобы знали всё. Пишите правду!» Эту правду в Корюковке пока еще есть кому хранить.



Памятник жертвам фашизма стоит на месте ресторана, в котором расстреляли около 600 человек. Вечный огонь у памятника загорается только в памятные и торжественные дни – а вот цветы приносят часто.

Еще до войны


Довоенная Корюковка в воспоминаниях старожилов предстает местом почти идиллическим: процветающий сахарный завод, куда на сезонные работы нанималось множество окрестных жителей, большой парк, школа и детский сад, собственный театр (в городке было 12 000 жителей!), куда приезжали с выступлениями артисты «всесоюзного масштаба»…

С началом войны население уменьшилось почти наполовину: кто был призван на фронт, кто уехал… Ушли наши. Пришли немцы.

Дожившие до наших дней очевидцы Корюковской трагедии в 1943-м были детьми, в крайнем случае – только-только окончили школу. Тринадцатилетняя тогда Ирина Степановна Ткачева вспоминает:

– Мы почти не решались смотреть в окна, но слышали, как они идут. Тротуары в Корюковке были деревянными, и мы слышали стук кованых сапог. Как это было страшно! Стук-стук, стук-стук… И здоровенные лошади тянут телеги…

Прошли – и всё, и затишье. Несколько месяцев в городе было безвластие.

Дина Степановна продолжает:
– А потом они вновь появились и начались расстрелы. Коммунистов, руководителей предприятий, евреев, цыган... А потом уже всех подряд собирали.

Евреев закончили убивать зимой сорог второго года. Предателей было много, выдавали людей… Мы жили в комнатке при аптеке, рядом с полицией. И через забор видно было, как приводили и детей, и взрослых. Как грузили на машины, как убивали…

Уровень памяти



Научный сотрудник Корюковского исторического музея Оксана Толкачева несколько лет занимается поисками останков жертв Корюковской трагедии. Сперва самостоятельно, потом – в составе созданной при горотделе культуры и туризма комиссии по увековечению памяти жертв фашизма. В состав поисковой группы вошли руководитель Черниговского областного поискового клуба «Память Победы» Михаил Балан, научные сотрудники Национального заповедника «Глухов» – участники поискового отряда «Обелиск», специалисты из общества «Военные мемориалы», студенты-историки.

А вообще поисковая работа ведется очень давно: занимались ею все, кому дорога память о Корюковской трагедии. Работники исторического музея, представители районной и местной власти, районный совет ветеранов. И Мемориал, который благодаря указу президента наконец-то начинают строить, станет и музеем фашистской оккупации, и местом упокоения тысяч жертв. Необходимость в этом есть:

– Эти останки разбросаны у нас фактически по всему городу, – рассказывает Оксана Алексеевна. – Уцелевшие, когда возвращались в Корюковку, хоронили своих родных, соседей, близких… Где кого застигла смерть, там и хоронили. На огородах, приусадебных участках. В принципе, справедливо видение Корюковки как одного сплошного некрополя – весь нынешний город фактически построен на человеческих костях. Поэтому и было принято решение эти захоронения выявить, эксгумировать, и обнаруженные останки перезахоронить – с соблюдением положенных обрядов. Ведь в подавляющем большинстве их хоронили даже без гробов…

– Как удавалось отыскивать места этих фактически случайных захоронений 70 лет спустя?

– Некоторые просматривались – где-то были деревянные кресты, холмики, кусты шиповника или сирени, кое-где стояли небольшие памятники. А где-то люди просто рассказывали: вот здесь есть захоронение. Таким образом на сегодняшний день мы насчитали 61 захоронение, 46 – на территории города, 15 – на кладбищах. И очень много еще осталось необследованных…

– Захоронения массовые?

– Где как. Есть массовые, есть и одиночные. Если гибла многодетная семья, понятно, что их хоронили вместе. Помногу людей собиралось в домах на окраинах: думали, что околицы трогать не будут, и бежали туда… Были дома, где пытались спрятаться от карателей по 40–50 человек. Когда немцы туда заходили, расстреливали всех без разбора, а затем поджигали дом.

От многих захоронений не осталось и следа: у усадеб сменились хозяева и поверх могил проложили дорожки, поставили новые строения.

Сейчас останки сожженных корюковцев уложены в гробы и ждут погребения 1 марта.
– Это будет мероприятие, которое по масштабу соответствует трагедии. И тому уровню памяти, который сейчас закладывается, и который мы планируем поддерживать, – заключает Оксана Толкачева..


Вера Васильевна Гнатюк девочкой собрала обгоревшие останки своих родных в железную миску и закопала на пепелище… Теперь, спустя 70 лет, они будут перезахоронены должным образом.


Это еще один из снимков-символов. Выживший в кровавой бане Евгений Рымарь вспоминал: «Моя маленькая дочь лежала у меня на груди, когда в нас начали стрелять в ресторане. Загоняли как скот на бойню... Фашист попал мне в глаз... и я больше ничего не помню. Трое моих детишек были убиты. Даже похоронить их не довелось. Сожгли…»

Выбор Ступака


Если есть уровень памяти, то и уровень беспамятства, наверное, тоже есть. Семьдесят лет произошедшее в Корюковке фактически замалчивали. Мы знали о белорусской Хатыни (149 погибших), о чешском поселке Лидице (172 расстрелянных, остальные отправлены в лагеря) – но не о драме, которая разыгралась на нашей собственной земле. На то есть несколько причин. Первая, лежащая на поверхности, – ложное понимание необходимости «сохранить репутацию». Неумение признать вину. Стыд.

Корюковщину называют краем партизанской славы. И здесь же эту славу омрачила траурная тень. Именно вернувшихся из похода в Брянскую область партизан нередко называют виновниками разыгравшейся дальше драмы.

Это не совсем справедливо. Февральский налет партизан на Корюковский гарнизон – тоже один из трагических эпизодов той войны, и эпизод очень сложный. 25 февраля 1943-го года немцы расстреляли жену одного из партизанских командиров, Федора (Феодосия) Ступака, а еще через день двух его сыновей, 12 и 13 лет, посадили в застенок – вместе с двумя сотнями других арестованных. Заложниками, а еще точнее – обреченными. Потому что сразу же стало известно, что на 28 февраля запланирован массовый расстрел.

Руководителя партизанского объединения Алексея Федорова в те дни на месте не было: вызвали в Москву. И отчаявшийся отец уговорил оставшегося за старшего Николая Попудренко совершить налет на Корюковскую тюрьму: отбить своих.

Думал ли он тогда о всем известных немецких обещаниях – расстреливать по сотне советских людей за каждого убитого немца? Если и думал, спросить за это нельзя: Ступак во время этой акции погиб одним из первых, открывая двери тюрьмы. Даже не увидел своих мальчиков живыми…

Акция оказалась успешной: заложников освободили, Мишу и Гришу Ступаков на самолете переправили в Москву. Говорят, после войны жили на Черниговщине. Кто знает? Вряд ли они или их родные готовы о чем-то рассказывать. Спасенные дорогой ценой подростки не были виноваты ни в чем. Но реальная фашистская арифметика оказалась намного страшнее того, чем пугали листовки: немцев при нападении на тюрьму погибло семеро. Корюковцы за это заплатили в тысячекратном размере…

О том, что могли сделать партизаны 1-2 марта (и могли ли), поговорим позже.

«Дядечка, не убивайте нас!»


Анне Никитичне Нековаль в дни трагедии было 6 лет. Когда объявили, что все жители должны явиться на проверку и обмен документов, мать взяла ее за руку, 14-летний старший брат взял на руки младшего, четырехлетнего. Так, в одной колонне, они и пошли к ресторану…

– Мама предчувствовала плохое и сказала брату: «Толя, давай бежать!» А он: «Нет, мама, побежим – нас убьют, а тут мы уцелеем». И подался с маленьким братишкой в толпу…

Вечером уже вышли мы из своего укрытия – наша хата была неподалеку, туда мы и пошли. Там ждал нас дядя Митрофан со своими невестками и внуками. До него уже дошли слухи о том, что в ресторане расстреливают. Что жгут Корюковку и Корюковка окружена. Окружена – значит, всё, выхода нет. И он решил так: нас закрыть в погребе снаружи, а самому спрятаться во дворе, в туалете.

Тете Антоше (Антонине. – Ред.) сказал: «На тебе топор. Если со мной что-то случится, будете рубить двери и выбираться». – «А ты как?» – «Я спрячусь в туалете, возьму кислоту. Если мне придется погибать, хоть одному да глаза выжгу!»

…В окно кинули гранату, дом загорелся, забор прогорел – и они вошли во двор. Подошли к погребу, давай дергать замок. А мы сидим и молчим: дети грудные – ни один не пискнул! Нам посчастливилось: немцы подергали и ушли, а ночью уехали из Корюковки.

Тогда уж дядя Митрофан (как он не задохнулся в этом дыму?) пришел к погребу и открыл дверь. Нам не видно, кто наверху стоит, тетя Антоша спрашивает: «Митрофан, это ты?» А он молчит. Она снова: «Митрофан, это ты?» А он молчит. Открыла двери – он стоит весь бледный. «Да что там такое?» А он отвечает: «Выйди посмотри… Страшный суд».

Корюковка вся была в огне. Соседние хаты уже все сгорели, и я на всю жизнь запомнила эту картину, она у меня и сейчас перед глазами: такое стояло зарево, что видно было от нашей хаты, как срываются и летят листы железа с кровли сахарного завода…

А братья? Там в ресторане их всех и расстреляли.

Сосед наш, Евгений Рымарь, был там: ему выбило пулей глаз, детей его постреляли. А он остался жив… Выбрался из-под мертвых. Мои братья стояли с ним рядом, и он рассказывал потом, как это было. Когда настал черед их убивать, старший просил: «Дядечка, не убивайте нас!» Но кто ж там пожалеет…

Оба брата моих погибли, а мы с мамой остались жить.

…Когда вернулись в Корюковку, ничего от нашей хаты не осталось. Я помню, у нас там ясень стоял, как раз на меже. Между дядиным двором и нашим. Мама моя с тетей сели под ясенем и сидят. Куда идти, что делать? Вырыли землянку, там и жили…

Больно до сих пор. Я никогда никому ничего не рассказывала. Только как 1 марта – выйду тихонько, постою, поплачу – да и всё.

…Где-то у меня и слова есть такие хорошие, вот послушайте, Протопопов когда-то написал. «Колокольные скорбные звуки над Полесьем летят без конца. И сожженной Корюковки муки наполняют тревогой сердца». Правда, хорошие?

На старой фотографии

Фотографии сожженной Корюковки существуют в единичных экземплярах. Причины – видимо, те же, что и выше. На первой странице газеты – уникальный снимок, сделанный Александром Корниевским. Именно он представлен во всех музеях, буклетах, изданиях.

– Эту фотографию мой муж сделал в 1947 году, вернувшись с войны. На следующий же день его вызвали: «По чьему заданию работаете? Уничтожьте фотографии». «Да как же, ведь это история! Через несколько лет не будут знать люди, что здесь произошло!» – «Уничтожьте».

Указание пришлось выполнить. Но… на совершенно другой пленке, вместе со снимками соседских детей, сохранился один кадр. На нем – именно то, о чем сестра Дины Степановны Ирина сказала: «От домов остались одни трубы. Как памятники…»

(Продолжение следует)

Вера Едемская, фото Романа Закревского, архивные снимки
Еженедельник «Семь дней», №9 (590), 28 февраля 2013 г.

Теги: история, трагедия, Вера Едемская, Роман Закревский, «Семь дней»

Добавить в:
Армения



ЦентрКомплект